События
Об ИНС
Президент ИНС
Доклады и книги Статьи Контакты

Известия - Михаил Ремизов: Об использовании определяющих понятий нации в русском языке

Русский или российский?

Публицисты Михаил Ремизов и Виктор Пироженко рассуждают об использовании определяющих понятий нации в русском языке

Политолог Михаил Ремизов

Как технический термин, означающий наличие российского паспорта, слово «россиянин» не вызывает особых возражений. В этом качестве оно, собственно, и прижилось. Но если мы прибавляем к этому пафос преимущественной лояльности, пафос верности судьбе, пафос патриотизма, то это слово данного пафоса не выдерживает и не оправдывает. Сразу звучит фальшь. Я думаю, Говорухин в данном случае, как человек с художественным чутьем, это просто фиксирует. 

Почему возникает фальшь? Вероятно, потому что в нашей стране основным генератором патриотической, национальной мотивации служат история и культура — которые называются и являются по сути русскими, — а не официальные государственные институты, которые можно назвать российскими. Это не значит, что лояльность общества к государству как таковому отсутствует. Но на глубинном уровне она коренится скорее в культурной и исторической лояльности, чем в преклонении перед конституцией, правовой системой, институтом гражданства, демократическими институтами и т.д. В некоторых странах, например в США, эти формальные институты играют куда большую роль в национальном самосознании. 

Собственно, именно поэтому нации иногда делят на гражданские (то есть политические) и этнические (то есть культурные). Противопоставлять эти две категории нет никаких оснований — во всех жизнеспособных нациях оба элемента присутствуют, но какой-то из них может играть большую, а какой-то меньшую роль. В нашем случае решающую роль играет именно национальная культура — русская культура, русский язык и национальная память. Это то, что на фундаментальном уровне держит нас вместе, причем независимо от происхождения. Потому что, по большому счету, единственное, что цивилизационно объединяет разнообразные народы российского пространства, — это то, что все они в той или иной мере были подвержены влиянию этого русского элемента. Это основной фактор внутренней гравитации российского пространства, его константа. А такие факторы, как территория, то есть официальные очертания границ, или конституционный строй, оказываются скорее переменными — в нашей истории они менялись довольно часто и довольно существенно. 

Это значит, что если мы будем искусственно сдвигать акцент с культурно-языкового, культурно-исторического понимания нации на чисто территориальное и гражданское, то мы рискуем подорвать ту самую патриотическую лояльность, ради которой, казалось бы, всё и затевается. То есть мы не столько учредим новую национальную общность, сколько подорвем существующую. 

Другое дело, что многие вещи можно и нужно делать эволюционно. Например, я был бы только рад, если бы через несколько десятилетий российская Конституция была бы таким же предметом гордости, как классическая русская культура, а правовой порядок был бы единым и незыблемым на всей территории страны и для всех категорий ее граждан. В этом случае мы действительно имели бы основания считать себя гражданской нацией. 

Иными словами, усилить гражданский компонент нашей национальной общности можно — но не декретом о переименовании нации, а последовательным развитием, усилением соответствующих институтов. 

Но даже в этом случае остается важный вопрос о том, можно ли ограничивать пространство нашей национальной общности границами РФ. Я напомню о том, что в своей крымской речи президент признал положение русского народа как крупнейшей разделенной нации в Европе. Чисто территориальная модель российской нации отсекает русских за рубежом. И объяснить, скажем, присоединение Крыма в этих категориях невозможно. В Крыму жили носители русской культуры, русского языка и национальной памяти — но не россияне до 2014 года. 

Крымские события — как раз хороший пример того, что генератором патриотической мотивации нашего общества является русская идентичность. Когда мы об этом вспоминаем, это усиливает не только доверие общества к государству, но и доверие между русским и другими народами. Россию по ее исторической конструкции вполне можно считать союзом народов. Но этот союз не будет работать без сильного национального самосознания того народа, вокруг которого он возник. 

Политолог Виктор Пироженко

На днях Станислав Говорухин затронул тему, особо чувствительную для многоэтнической России. В интервью телеканалу «Россия 24», комментируя предложение о создании закона о российской нации, он сказал, что считает слово «россиянин» отвратительным. 

Дело, конечно, не в личных вкусовых лингвистических ощущениях господина Говорухина; он коснулся реальной проблемы, имеющей критическое значение для национальной безопасности России во всех смыслах этого понятия. Тем более с учетом негативного опыта Советского Союза. 

За внешней терминологической стороной вопроса стоит иная, настоящая проблема: как, не ущемляя этнических чувств ни одной из культурных групп, живущих в России, создать единую общность — с единым самосознанием, с едиными ценностями? И каким термином ее обозначить — вопрос, хоть и важный, но второстепенный. Формально такая общность в России существует и по факту обозначается термином «россияне» — от названия нашего государства — Россия, что естественно. 

Но речь идет о проблеме реального, а не формального сохранения и укрепления в России политической, то есть именно российской нации. 

Говорухин свою позицию объясняет так: «Я знаю, что мы много веков были русским народом, и сейчас мы русский народ по факту». «Во времена СССР мы обходились прилагательным «советский», тогда говорили: «Мы советский народ». «Но сейчас советской власти нет. Кто мы?» — справедливо задается вопросом режиссер. 

Но в этом примере Говорухина содержится и ответ на его же вопрос. 

Прилагательным «советский» потому и обходились, что оно было удобным и естественным обозначением всех граждан СССР независимо от их этнической принадлежности. Это позволяло гражданину Советского Союза, не отказываясь от своей этнической идентичности, одновременно с этим ощущать себя советским. В конечном счете, именно в выработке советского самосознания был весь смысл создания «новой исторической общности — советского народа», как писалось в документах КПСС. 

Можно спорить о конечной цели такой политики — должен ли был советский народ и соответствующее ему самосознание заменить реально существовавшие народы СССР или всё бы ограничилось советской надстройкой над конкретными этносами? 

Есть основания считать, что поначалу, после взятия власти, большевики преследовали скорее первую цель — тогда партия всерьез планировала не только это, но и «мировую коммунистическую революцию». 

После Великой Отечественной войны идеология стала более реалистичной и советское самосознание должно было стать политической надстройкой над этническим самосознанием населения союзных республик, не отменяя его, но скрепляя таким образом многоэтничный СССР в единую общность. И если Станислав Говорухин признается, что обходились понятием «советский», то есть он к нему привык, то это доказывает, что формирование советского самосознания шло в реальности. Значит, и в СССР существовали одновременно «советский» и «русский», а также — «грузинский», «казахский» и пр. 

Ошибки советской национальной политики и то, как взаимодействовали между собой этнические факторы в СССР, — отдельная и очень емкая тема. Здесь же следует признать: по разным причинам советское самосознание у граждан СССР создать не удалось, что, собственно, и подтверждается самим фактом распада страны. У населения союзных республик этническое ощущение оказалось сильнее чувства принадлежности к СССР и стремления спасти общий Союз. 

Та же проблема воспроизвелась и в многонациональной России. Как и вокруг каких общих ценностей объединить всех граждан России? Как сделать это так, чтобы не задеть их этнические чувства и сохранить их культурно-языковую самобытность? 

Поэтому логично было бы сформировать общероссийское самосознание для всех граждан России в дополнение к этническому. Здесь опыт СССР сколь трагичен, столь и поучителен. Мультикультурализм для России не подходит категорически. Фрагментарное сосуществование множества культур без объединяющей надстройки в виде общих ценностей опасно для единства страны. В этом убеждает наш собственный богатый советский и текущий европейский опыт. 

Проблема ведь не в нормативном введении термина «российский» для обозначения всего населения России. Это уже сделано введением конституционно-правового института российского гражданства. В формально-политическом смысле российская нация существует, поскольку существуют граждане России, объединенные равными гражданскими, политическими и социально-экономическими правами. Проблема в том, чтобы к формально-политическому критерию гражданства добавились бы ценности, конкретные и общие для всего населения нашей страны, общие представления о месте России и россиян в мире, а также общие эмоции и переживания. При этом, чтобы скреплять всех российских граждан в единую общность, они должны быть не менее сильными, чем их собственно этнические чувства. 

Термин «россиянин», конечно, не должен заменить и не заменит термин «русский». Так же как не заменит он самосознания иных народов, проживающих на территории России. Можно быть и русским, и россиянином одновременно. Татары, якуты, башкиры и другие не станут русскими, но они могут быть и являются по факту россиянами. Смысл введения «российского» не в том, чтобы заменить исторически сложившиеся названия народов России. Так вопрос не стоит, и никто его так не ставит. Но этот термин может стать, а по факту своего употребления уже стал, приемлемым обозначением политической нации, о необходимости укрепления которой говорит и наш президент. 

При этом фактом является особая, государствообразующая роль русского этноса. Очевидно, имеет смысл зафиксировать это положение в документах, которые будут определять национальную политику и политику исторической памяти в нашей стране. 

Известия

21 ноября 2016 года